КЭНД-ИИИИ!

На берегу мелкой вонючей речушки сидел старый шимпанзе по кличке Клыкач. В лапе у него медленно таял полусгнивший дикий банан, который он уже минут пятнадцать жевал с видом человека, который понял, что жизнь — это хуйня, но деваться всё равно некуда. День обещал быть предсказуемым и скучным: повытаскивать из жопы пару блох, отобрать у молодняка спелый инжир, а потом подремать в тени баобаба, тихонько пукая от вчерашних фруктов.Но вдруг воздух вокруг сжался так, будто кто-то решил засунуть всю саванну в вакуумный пакет. Волоски на загривке Клыкача встали дыбом. Птицы заткнулись. Цикады обосрались и тоже замолчали. Даже вода в реке будто сказала «ну нахуй» и превратилась в глянцевое стекло.Клыкач резко обернулся. Нихуя. Только тени между деревьями стали гуще и как будто ближе, чем должны быть.И тут пространство разъебало с треском, будто кто-то порвал сухую жопу на две части.
— КЭНД-ИИИИИ! — прозвенел над саванной тонкий, умилительный и абсолютно ебанутый голос.
Из вспышки алого света и облака мучной пыли выскочил человек. На нём был ослепительно белый колпак и фартук, измазанный в чём-то розовом, липком и явно неприличном. На лице кондитера застыла улыбка такой нечеловеческой ширины и искренности, что у Клыкача сжалось всё внутри — и в прямом, и в переносном смысле.За доли секунды — на такой скорости, что воздух вокруг раскалился, — этот пиздец оказался в центре стоянки стаи.
— Кэнд-ииии! Ха-ха-ха!
Он двигался как вспышка эпилептика на скорости света. В мгновение ока вырвал банан прямо из сжатых зубов Клыкача, выхватил кислые финики из лап самок, буквально на лету повытаскивал из травы каждого найденного жука. Вопли возмущённого альфы потонули в звуке разворачивающегося металлического трейлера, который кондитер материализовал прямо посреди джунглей, будто ему здесь вообще всегда было можно.Стая, естественно, рванула на обидчика. Вожак с размаху хуярил по борту машины тяжёлым булыжником. На блестящем кузове не осталось даже царапины. Булыжник разлетелся в пыль, а альфа ещё и руку себе отбил.
— КЭНД-ИИИИИ! — снова задорно визгнул человечек, явно получая от всего этого нездоровое удовольствие.
В воздухе закипело масло. Кондитер закрутился волчком, задействовав сразу десяток фритюрниц. Отобранные фрукты, овощи, коренья и даже какие-то подозрительные корешки мгновенно покрылись хрустящей панировкой из трансжиров, отправились в кипящий жир, а потом были щедро политы толстым слоем солёной карамели, обсыпаны крошкой печенья и запечатаны под шоколадной глазурью.На землю рухнули сорок килограммов открытых коробок. От них пёр сумасшедший, концентрированный запах жжёного сахара, ванили и смальца — такой силы, что у ближайших термитов случился коллективный оргазм и они подохли.Клыкач, всё ещё рыча от обиды, подкрался первым. Он осторожно взял кусок обжаренного во фритюре банана в карамели и засунул в рот.Мозг вожака просто нахуй взорвался.Такого взрыва дофамина этот лес не видел за всю свою убогую историю. Забыв про иерархию, про гордость, про то, кто тут главный самец, стая рухнула на коробки, как толпа наркоманов на халявный ширпотреб. Шимпанзе чавкали, дрались за глазированную репу, измазывались шоколадом до самых ушей и визжали от гастрономического экстаза так, будто им наконец-то объяснили смысл жизни. Кондитер стоял на крыше трейлера, умилённо хлопал в ладоши и хохотал, как человек, который только что изобрёл новый вид зависимости и очень собой доволен.Прошла неделя.Обычные фрукты в лесу закончились. Волокнистая дикая растительность больше никому была не нужна — стая превратилась в толпу 150-килограммовых одышливых жирных туш, которые ползали вокруг трейлера, тяжело дыша и оставляя за собой липкие следы. Некоторые уже не могли залезть на дерево. Некоторые вообще могли только лежать и скулить, глядя на фритюрницы голодными глазами.Но кондитер уезжать не собирался. Ему нужно было создавать новые шедевры. Сырьевой кризис требовал решений, а у этого ублюдка решения всегда были творческими.
— Кэнд-иии… — ласково прошептал он, глядя в чащу с выражением человека, который уже придумал, кого следующим кинуть в масло.
Первым пропал местный гепард, пришедший на запах. Кондитер поймал его на сверхзвуке, обвалял в ореховой крошке, опустил в чан с арахисовым маслом и заглазировал кленовым сиропом. Гепард получился хрустящим, с приятной кислинкой. Стая сожрала его за две минуты, даже не успев осознать, что только что сожрала хищника, который ещё вчера мог их порвать.Затем настала очередь кабанов, антилоп и птиц. Саванна опустела быстрее, чем у человека заканчивается зарплата после пятницы. Остались только шимпанзе и кондитер.Клыкач, превратившийся в огромный шар из жира, карамельной зависимости и остатков былой гордости, лежал у колеса трейлера. В его тусклых глазах светилась только одна мысль. Он подполз к молодому самцу из своего же бывшего стада, схватил его за загривок и изо всех оставшихся сил потащил к подножию фритюрницы.Клыкач толкнул сородича вперёд и, глядя на кондитера снизу вверх абсолютно рабскими глазами, впервые в жизни попытался выдавить из себя человеческие звуки:
— Ккк… кккэнд… ИИИИ!
Кондитер всплеснул руками от умиления, будто ему только что принесли свежего младенца на десерт.
— КЭНД-ИИИИ! ХА-ХА-ХА!
Всплеск кипящего масла, каскад шоколадной глазури — и Клыкач получил свою награду. Хрустящую, сладкую, горячую. И чуточку ещё живую.Сетчатка джунглей медленно угасала. Больше не было охоты. Не было законов природы. Не было борьбы за выживание. Была только карамель, фритюр и неистощимая, совершенно ебанутая любовь безумного мастера к своему делу.А где-то далеко в саванне последний уцелевший шакал посмотрел на горизонт, тихо сказал «ну и пиздец» и пошёл в другую сторону. Навсегда.