МОРЕ ШТОРМИТ ДВАЖДЫ.…

МОРЕ ШТОРМИТ ДВАЖДЫ.

Каждый раз, затерявшись в лабиринтах памяти, мы начинаем признавать неумолимость времени и уже не сомневаемся в его способности создавать и разрушать одновременно. Даже тогда, когда казалось, что нет достаточных причин для волнений, мы содрогаемся прожитым минутам, словно в них зияющей пропастью смотрят на нас несбывшиеся надежды. Признаться, принять не только на веру, но и разумом простую и неподкупную истину, что ты далеко не безгрешный - равнозначно совершить подвиг, который никем и никогда не будет замечен. Это напоминает предательство, буйно расцветающее на одиноко пустынном и увядающем теле, но еще продолжающем сохранять отдаленные признаки жизни…
Казалось, что море устало от шторма, но порывистый ветер продолжал гнать серые волны к горизонту и там смешивал их с облаками. Он небрежно провел своей грубой рукой по щеке и подбородку, повернулся вполоборота, осмотрел затемненный бар. Все в нем было как прежде, как 2 года назад, и в то же время… и этот бар и он сам были уже другими. Время наложило свой отпечаток на предметы и вещи, иссушило и без того усталую душу. Внутренняя боль в нем кричала и сопротивлялась пробудившейся памяти, как чему-то холодному и беспощадному. Память… Она заполнила все вокруг, подленько и зло посмеивалась с темных углов комнаты. Он посмотрел на стол, стул… Здесь она сидела прикасалась к предметам, которые до сих пор хранят тепло ее рук. Он слышит ее смех и приятный, немного приглушенный голос. Тогда, как и сейчас, стучал по окнам дождь, и с таким же неистовством, ветер бросал наполненные водой облака в неспокойное и усталое море.
Если бы он мог знать, что тот угасающий день станет последним днем их встречи, что никогда не наступит завтра для нее, для них двоих. Последний день… как это страшно и пусто, пусто от того, что ты еще жив и твоя жизнь растворилась в немой бесконечности, что ты - это вовсе не ты, а лишь бледная тень, лишенная своего предметного естества и целостности, человеческого права на счастье…
В тот день в баре было шумно, играла музыка, но ты не слышал ее, ты смотрел на ее чистое и свежее лицо, шевелящиеся в улыбке губы и тихо повторял про себя—какое это счастье видеть ее, и ничего другого не надо. Да и есть ли что-либо такое, что могло быть чище и совершеннее, чем она, чем тот мир, в котором все существует лишь потому, что есть она?
Нет, у него не было чувства тревоги, да и не могло быть, только одно большое состояние счастья. Тогда, в прокуренном баре, царила одна безмятежная радость, обозначенная ее присутствием. Лишь на мгновение это состояние прерывалось пьяным окриком, фальшивым аккордом и гулом штормового ветра за окном…
Вот и сейчас дождь и ветер напоминали о себе, и тупая боль прошла по всему телу, задрожала на концах пальцев, в искривленных уголках губ. Чего стоит жизнь, лишенная смысла, жизнь, в которой всегда будет сыро, пусто и холодно?
Ты прикоснулся губами к нежной коже ее рук и сказал: «Позвони завтра, когда проснешься, буду ждать. Я люблю тебя». Она улыбнулась и не спеша пошла темным переулком к своему дому. Ее хрупкая фигура растворилась в ночной темноте под аккомпанемент дождя и шум прибоя. Ты постоял и решил закурить. Только теперь заметил, как продрог. Пальцы не слушались, и ты не мог разжечь огонь. И вот наконец удалось зажечь спичку, ты почувствовал тепло и одновременно услышал крик…
Сейчас по прошествии времени, этот крик не только не утих, но приобрел иную осмысленную форму, отчего тебя ни на секунду не покидает боль, граничащая с безумием, равная той, которая заполнила тебя, когда ты увидел ее в луже крови, беспомощную и распростертую на продрогшей булыжной мостовой…
Он подозвал официанта, еще раз посмотрел на полупустой зал и медленно пошел к выходу. Оказавшись в плену ветра и холода, он только вздрогнул, смахнул с лица, струи дождя и заплакал. По мокрой и пустынной улице шел человек, точнее подобие человека. Он не знал куда идет, да это было и не важно. Только одно он знал наверняка, что море сегодня штормит дважды…