Сегодня буря небо не кроет мглой,
На Господних пастбищах тишь,
Я уснул в обнимку с трубой
На посту, крылами укрывшись.
Лагерем стала небесная конница,
Свету идти лет шесть
От костра до костра. Сквозь туман Андромеды лицо:
– Спи, мой хрустальный. До побудки полвечности есть
Ох, как кольнет сейчас – у кого есть – сердце,
И, может, где-то там дрогнет – у кого его нет.
Золотым ключом отпирается дверца
Сна, а за нею не тьма, пусть свет…
Гуттаперчевый мальчик – вымирающий вид,
Явленный миру быть акробатом.
Слышишь, пьяный оркестр репетирует свинг,
И ворчит дирижёр: – Всё не так, ребята?
Ну и сколько в тебе? Не будет и пуда.
Если вдруг что не так, ты успеешь зажмуриться.
В цену билета входит стоимость чуда.
Мы все тут летаем не хуже, чем курицы
Слушай сюда, имеющий уши,
Видь, имеющий глаза,
Имеющий голос вынимает душу
Из горла, держа её за
Невидимый хвост, и трещат перья,
Рушится хрупкое, капает слизь.
Замри, обладающий нетерпением,
Перед тобою проходит ещё одна жизнь
Сон мой ослеп от жёлтых огней,
Сон мой оглох, от безумного свинга
Не слышно хрипа каурых коней,
Придушенных чертовой дюжиной ринга.
Нежное слово манеж неспроста.
Прилежный факир наточил свою шпагу.
Сквозь дырочку в куполе правда проста:
Все здесь алтарь, ну и кто у нас агнец?..
Мы зажмурились оба, когда все пошло не так,
И увидел я, не разжимая век:
Как, звякнув тихонько, упала звезда
На Господни пастбища – значит, не вниз, а вверх…
И ты шепнула: – Проснись поскорее, хрустальный, смотри:
Глаза как озера, а сам весь седой.
Пластилиновый мальчик тает в опилках
Под вой лилипутов и женщины с бородой…