Новости

Смерть классика на курорте

Причиной раннего ухода Антона Павловича стала чахотка, которой он страдал с юности. Позднее лечение сыграло с писателем злую шутку. Несмотря на то, что Чехов сам был врачом, он слишком долго игнорировал явные симптомы. Поездка на суровый Сахалин окончательно подорвала здоровье, вызвав обострение. В июне 1904 года писатель с женой Ольгой Книппер отправились на крошечный немецкий курорт Баденвайлер, где с конца 19 века лечились от туберкулеза в условиях благоприятного климата. Городок в Верхнем Шварцвальде, расположенный на высоте 425 метров над уровнем моря, славился необычайно мягким климатом. От континентальных ветров это место надежно защищают горы Шварцвальда, а сам Баденвайлер лежит в солнечной рейнской долине. Столь удачное расположение в дуэте с горным воздухом позволило Баденвайлеру стать популярным климатическим курортом в сочетании с притягательной дешевизной.

Гости из России приезжали в Баденвайлер нечасто. Выбор Чехова и Ольги Леонардовны исследователи объясняют рекомендациями немецких врачей в Москве, с которыми Книппер состояла в родственных связях. По приезде на курорт Чехов написал: "Здоровье входит не золотниками, а пудами". Вряд ли классик осознавал, что наступили последние недели его жизни. После размещения в престижном отеле "Рёмербад" Чехову пришлось оттуда съехать. Своим непроходящим кашлем он нарушал покой остальных постояльцев. Стоило Антону Павловичу спуститься из номера, как гости отеля спешно поднимались в свои комнаты. Последним пристанищем писателя стала гостиница "Зоммер". Судя по письмам тех дней, там Чехов ощущал курортную жизнь уже не столь благостной.

"Баденвейлер очень оригинальный курорт, но в чём его оригинальность, я еще не уяснил себе", - писал он. В дневнике высмеивал громкую музыкальную какофонию в курортном парке, давал низкую оценку тамошней еде, жаре и безвкусным нарядам немецких дам. Окончательный вердикт был таким: "Что за отчаянная скучища этот немецкий курорт!" Мнимое предсмертное улучшение здоровья подарило писателю иллюзию выздоровления. Он даже направил жену во Фрайбург за легкими костюмами для морского круиза, но коварная болезнь взяла свое. Ночью 15 июля Чехову стало совсем плохо. Лечащий доктор Швёрер был свидетелем последних минут жизни классика и его слов: "Ich sterbe" – "я умираю". Швёрер распорядился доставить больному шампанское. Чехов осушил бокал, лёг на бок и скоро перестал дышать.

Единственный способ доставки тела

Провезти тело в июле из Германии в Россию можно было только в вагоне с холодильным отделением. В памяти великих русских умов вагон для устриц отпечатался пошлостью и насмешкой, но на деле был необходимостью. Багажная платформа серии Д специально оборудовалась для перевозки черноморских деликатесов, и в частности, устриц из Севастополя, которые пользовались популярностью в дореволюционной России и подавались к императорскому столу. Такой трехосный тип вагона широко использовался на казённых железных дорогах.

Самый первый подобный вагон-ледник выпустил Александровский завод Санкт-Петербурга, выпуск продолжался более 100 лет – до самого 1964-го. Устрицы загружались смесью льда и поваренной соли.
Именно в таком отделении тело Чехова и привезли в Россию. Вскоре после прибытия состава надпись "вагон для устриц" закрыли, не желая смущать впечатлительный народ.

Негодование Горького в письмах жене

Близкий друг Чехова Максим Горький воспринял происходящее как личное оскорбление. В письмах к супруге Екатерине Пешковой он выплеснул гнев, стыд и ярость. "Вагон для устриц" счел оскорблением памяти легендарного человека, назвав это "мерзкой пошлостью", затмившей все величие ушедшего гения. Чехова характеризовал, как человека чудного, прекрасного творца, всю свою жизнь боровшегося с пошлостью, освещавшего "ее гнилые пятна", "подобным свету луны". Антона Павловича, по утверждению Горького, коробило все вульгарное, а его при этом мало того, что привезли в товарном вагоне "для перевозки свежих устриц", так еще и похоронили около могилы казачьей вдовы Ольги Кукареткиной.

"Когда я вспоминаю вагон и Кукареткину — у меня сжимается сердце, и я готов выть, реветь, драться от негодования, от злобы". Горький сокрушался, что его покойному другу может уже и все равно, но русскому обществу прощать такой подход непозволительно. В этом поступке писатель усмотрел всю ту пошлость и некультурность русской жизни, которая всегда возмущала покойного. По мнению Горького, Петербург обязан был встретить прах Чехова так, как следовало бы. Шокировала Алексея Максимовича Пешкова и обстановка на похоронах. В минуты прощания с таким масштабным писателем он хотел бы видеть единицы искренне любивших Чехова людей, а не толпу зевак, исчислявшихся тысячами и явившимися на церемонию ради светского развлечения. Горький с прискорбием наблюдал за присутствующими, некоторые из которых громко смеялись, обсуждали совершенно посторонние бытовые вопросы и топтались друг другу по ногам.

Подытожив, писатель вынужден был признать, что Чехова не только доставили на Родину, словно обычный товар, но и проводили в том же нечутком духе. Вспоминал церемонию прощания и Александр Куприн. Вторя коллеге, он писал: "Холодный, серенький Петербург, путаница с телеграммами, кучка народу на вокзале, "вагон для устриц", станционное начальство, никогда не слыхавшее о Чехове и видевшее в его теле только железнодорожный груз…" Изначально Чехова предали земле на старом кладбище Новодевичьего монастыря около могилы его отца Павла Егоровича. В 1933 году часть монастырского некрополя упразднили, и прах классика вместе с надгробием перенесли на современное могильное место.

Источник: https://kulturologia.ru/blogs/051126/70612/