Сказ о речке Федотовке

Сказ о речке Федотовке

Жил в безымянной деревушке на Камчатке-реке дед. По слухам, Данилычу – так звали деда – вскоре должно было уже исполниться ровно сто лет. Однако, несмотря на более чем почтенный возраст и белые-белые волосы, Данилыч был крепок, бодр, спину держал прямо, а серые глаза из-под кустистых бровей смотрели ясно.
А еще говорили, что Данилыч – потомок гвардейца Шубина, того которого царица Анна Иоанновна в Верхнекамчатский острог в ссылку отправила. Что сам он – офицер, воевал и с японцами и с немцами, участвовал во всех войнах, что пришлось пережить нашей многострадальной стране. Сам дед эти разговоры не опровергал, но и не поддерживал, отшучивался. Тех же, кто глубоко лез в душу, останавливал едким словцом, да так, что все слушавшие смеялись до упаду, а сам назойливый допросчик сидел красный до следующего утра.
Впрочем, Данилыча в деревушке любили. Взрослые - за дельные советы, которыми он никогда не отказывался помочь – дед был дока во многих вопросах, что говорило о богатом жизненном опыте. Дети же просто вились вокруг старика целыми днями – с ними он мог возиться постоянно – то помочь залатать сети, то научить ходить удить лосося в реке, то просто вырезать из березы свистелку – дела находились всегда.
Вечерами же, частенько, все дети собирались вокруг деда. И за старым самоваром он рассказывал всякие истории. Легенды про ворона Кутха, покровителя древних камчадалов, рассказы о жизни в больших городах, сказки про богатырей прошлого, рыбацкие байки – обо всем узнавала ребятня от Данилыча.
- Дед Данилыч, ты ж везде был, все знаешь. А сможешь рассказать, отчего речка, что ниже в Камчатку впадает, Федотовкой называется? – черноглазый мальчуган, лет семи смотрел на старика из дальнего угла комнаты. Данилыч отпил еще чаю из большой глиняной кружки, на секунду задумался и начал рассказ.

… Ветер, хоть и не сильный, но пронизывающий, дул с заката. Море же было достаточно спокойным. И это к лучшему – туман так плотно окружал судно, что перегнись через борт – одна белая каша, ничего не видно. Неверный свет корабельных факелов освещал угрюмые бородатые, обветренные лица. На носу сидел командир – сотник Федот Алексеев. Спутанные светлые волосы упали на лоб, серые глаза глядели по сторонам, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь в бесконечной белой пелене. Нос, когда-то давно перебитый саблей – глубокий шрам остался – неотступно следовал за поворотами крепкой шеи. Сотник был мрачен – шутка ли, сбились с курса в проклятущем тумане, и третий день плутают на маленьком коче в холодной воде. Весна только коснулась северных земель, а уже пора в путь. Чуть больше недели прошло с тех пор, как отряд атамана Семена Дежнева вышел в море. Семь кочей – небольших казачьих судов пошли вокруг полуострова чукчей, хотели разведать новые земли. И поначалу все хорошо шло, да отбился корабль Алексеева, шестой по счету в отряде, от остальных, и идут по морю казаки ровно котята слепые – на ощупь, наугад. Пробовали кричать – без толку, голос вязнет в густом тумане, и не слышно ответа. Лишь редкие крики чаек прорезали нет-нет тишину, они где-то там выше, над туманом, им, поди, все видно – и берега и мели.
Сотник оглядел свой отряд – казаки тоже хранили суровое молчание. Те, кто сидел на веслах, напряженно смотрели по сторонам, словно ожидая какого-то недоброго знака. Остальные же сидели, держась за нательные крестики, творя про себя молитву.
Внезапно треск и скрежет ломающегося дерева разорвал тишину. Судно накренилось и медленно начало кружиться вокруг собственной оси. Под весом единственной мачты, коч практически лег на бок. Тех, кто не успел зацепиться за что-нибудь, водоворот захватывал и уносил в непроглядную толщу воды. Подводные скалы, рифы – зубы северных морей – на один из них и наскочил в тумане казачий корабль. Усиливался ветер, древесина продолжала трещать, коч разваливался на куски, и в какой-то момент, Федот Алексеев, крепко держась за обломок толстой корабельной доски, рухнул вместе с ним в воду.
Федоту повезло – его не забрал с собой водоворот. Наоборот, словно шутя и играясь, море завертело бревно вместе с вцепившимся в него сотником, выплюнуло их подальше от места кораблекрушения и понесло куда-то вдаль.
- Не прибрал пока Господь, - такая первая мысль посетила Федота. Оглянувшись, он успел увидеть, как со звуком, похожим на вздох великана, море поглотило останки корабля.
Сотник дрейфовал два дня и две ночи, не выпуская спасительную доску из рук. На исходе второго рассвета туман рассеялся окончательно, и Федот увидел, что его случайное судно волны несут прямо на отмель, на какую-то землю. И правда, не прошло нескольких часов, как море выбросило его, словно корабельную щепку, на отмель. Казак успел подумать, мол, хорошо, что не на скалы, прежде чем силы и сознание покинули его.

Данилыч налил себе еще чаю, внимательно оглядел застывших в своем внимании ребят, чуть слышно усмехнулся в усы и продолжил рассказ

…Когда Федот открыл глаза, он увидел, что лежит в странного вида избе – нижняя часть стен земляная, верхняя - деревянная. Но сил двигаться у него не было – страшная слабость сковала все его мышцы. И как венец необычных событий произошедших с ним, перед его глазами появилась молодая женщина, совсем не похожая на привычных Федоту в этих краях якуток и чукчей. Прислонив палец к его губам, она произнесла несколько неизвестных казаку слов. Тон был успокаивающим, и казак безропотно позволил влить себе в рот необычный взвар из каких-то трав. После этого он почувствовал, как по его организму разливается тепло и провалился в глубокий спасительный сон.
Второе пробуждение Алексеева оказалось более приятным. Слабость, была, но такая легкая, словно после длительного перехода, не угнетающая. Сотник приподнял голову и с любопытством стал осматриваться. Он по-прежнему находился в избе-полуземлянке, впрочем, достаточно просторной и светлой. На стенах висели непривычные казацкому глазу обереги из шкурок пушных зверей на костяных основах. В дальнем углу тлел очаг, над ним в крыше было отверстие, куда выходил дым. Сам же Федот лежал на нескольких тщательно выделанных звериных шкурах – по-видимому, местным жителям они служили постелью. Более того, на нем была одежда из того же материала. Кто-то, пока он был без сознания, стянул с него промокшую насквозь доху и нательное белье и одел в новый, подобающий местным, наряд – меховую куртку-кухлянку, меховые штаны и сапоги из задубевшей кожи. Казак поднялся, и, немного пошатываясь от слабости, вышел наружу.
Воздух здешних мест поразил Федота. Он собрал в себя все – запахи леса и трав, ветер с моря, которого, хоть и не было видно, зато чувствовалось, что оно недалеко – в нескольких десятках верст, непередаваемое дыхание гор. Даже пение птиц, радостно приветствовавших начало нового дня, было настолько искусно вплетено в этот мир, что его, казалось, можно было увидеть или потрогать руками.
Женщина, которая поила его диковинным травяным отваром, стояла здесь же, неподалеку. Одета она была так же как он – с той разницей, что ее наряд был украшен сзади пушистым хвостом. Алексеев отметил, что это придавало ей сходство с куницей – такая же грациозная и хищная; и, вместе с тем, чувствовалась в ней сила природы, исполненная внутреннего достоинства. Волосы же ее, заплетенные в несколько косичек, придавали хищнице насмешливый вид.
Сотник положил руку на грудь и представился. Женщина повторила его жест и произнесла новое для Федота слово – «Ительмен». А потом она жестами отвела его в дом, и накормила заквашенной в травах рыбой и теплой похлебкой из мяса. Так, понемногу оправляясь от кораблекрушения, сотник остался жить в необычной лесной хижине.

С новым бытьем Алексеев освоился быстро. Язык местных жителей, хоть и отличался от других народов севера, но все же, имел сходные черты. Поэтому к середине лета, сотник, достаточно долго проживший в якутских землях и на Чукотке, уже мог ломано, но понятно изъясняться на новом для него наречии.
Ительмен – это слово означало название народа, который жил на этих землях, а не имя женщины, и переводилось – «тот, кто здесь живет». Саму же спасительницу звали звучным именем Ачек, и среди местных она слыла то ли ведуньей, то ли шаманкой. Ее хижина находилась в отдалении, в нескольких верстах от основного поселения ительменов. Ачек не была похожа на привычных Федоту якутских шаманов – не разводила костры, не била в бубен – но, судя по уважению местных жителей, в своем деле толк знала. Она приносила дары Митгу – владыке моря, и остроги рыбаков били без промаха, а в сетях, сплетенных из травяных нитей, было полно рыбы. Охотники в оберегах, сделанных Ачек, возвращались с охоты целыми и невредимыми, и всегда с добычей. И кто теперь может сказать, шаманкиного ведовства ли результат – такое везение, или сами ительмены, дети Камчатки, привыкшие жить на короткой ноге с природой, проявляли весь данный им охотничий талант в полной мере? Как бы там ни было, а жители поселения без устали благодарили свою духовную покровительницу квашеной рыбой, вяленым мясом, тканями из травяных волокон, мехами добытых на охоте зверей.
Сама ведунья была далеко не стара – своему искусству она училась с детства, у родной бабки. А после случилось несчастье, в один год навалились голод, штормы, и постоянные неудачи на охоте. В результате в поселении на треть жителей стало меньше. Не стало и родных Ачек. К тому времени, будущая шаманка, уже вышла из возраста ученицы и сменила свою предшественницу, судя по всему, удачно.
Федота же, выброшенного без сил на берег, нашли местные рыбаки. Подивившись на странного человека с желтыми волосами на лице – у самих ительменов бороды не росли – они отнесли его в избу к Ачек, которая помимо шаманства, слыла прекрасной травницей. Той чем-то глянулся суровый светловолосый человек с серыми глазами. Так Федот и остался жить в доме ведуньи.
Ительмены, будучи народом дружелюбным, такое необычное пополнение приняли радушно. Федот же, оставшись без привычной амуниции, начал привыкать к новым правилам жизни и осваивать новые умения. Он учился долбить плоскодонные лодки из цельного ствола дерева, учился орудовать острогой и костяным топором. Учился стрелять из костяного лука – здесь пришлось легче – казак знал всякое оружие сызмальства, но все-таки мастерства коренных камчатских охотников достиг далеко не сразу. С молодой шаманкой Алексеев жил в любви и согласии, и к третьей весне пребывания его на Камчатке у них родился уже второй бойкий карапуз…

В общем, жизнь на Камчатке была тяжелой, но, при должном желании и сноровке, и так жилось вполне неплохо. Федот любил подолгу смотреть на море, как оно бьется о крупные прибрежные валуны; и волны, такие густые и серые, разбиваются на сотни тысяч мелких бесцветных капелек и оседают на тех валунах грязно-белой пеной. Он подолгу смотрел, как на горизонте дымятся сопки – точь-в-точь как в Немецкой слободе, что в Москве: бывал там Федот еще отроком, видел, как вечерами немцы трубки с зельем иноземным дымят. Вот и сопки так же попыхивали, степенно, чинно. И весна. В тех местах, где Алексееву довелось пожить, весна всегда была разная. В Московии – кудрявая, березовая, исполненная светлых зеленых тонов, с пушистым лесным разнотравьем. В Якутии – хвойная, густая, чем-то похожая на большого зеленого медведя, обязательно перекликалась с дымом костра и охотой. На Камчатке же весна походила на деревенскую девчонку, ту, что отец гулять не пускает. Только разбежится – и зелень появится, и цветы, какие-никакие зацветут – как набежит ветер ледяной с севера, ударят волны с запада, и снегом все плотно припорошит, жди снова весну-красавицу.
Но бывшему сотнику тужить было некогда. С хозяйством он управлялся исправно, да и местные жители по-прежнему одаривали шаманку всем, что добывали сами, да свалила Федота болезнь. Не слыхали о такой хвори на Камчатке, не слышал о ней и он сам. Видно, не прошло даром купание, да и жизнь с непривычки в северных землях не пошла на пользу. Сначала зубы начали расшатываться и потихоньку выпадать, затем болели и руки и ноги. Страшная болезнь цинга унесла на тот свет многих мореплавателей, не обошла стороной и Федота. И все лекарское искусство и вся любовь молодой травницы-шаманки не могли спасти казака. А детишки выжили, и не без помощи разумницы матери, сохранили память о необычном отце для потомков.

Данилыч пригладил волосы, отхлебнул чаю, осмотрел ребят, еще плотнее, чем раньше, сгрудившихся вокруг него, и спросил
- Понятно?
- Дед Данилыч, а дальше-то что было? – Тот самый черноглазый, что спросил про речку, из дальнего угла во время рассказа переместился почти на колени к старику
- Что было. Когда пришли на Камчатку царские первопроходцы, то были немало удивлены, что в этих отдаленных землях они не первые русские люди. Под предводительством Владимира Атласова, исследователи составили карту полуострова, а познакомившись с родными Федота Алексеева, одну речку на той карте назвали Федотовкой, в память о первом русском поселенце в этих отдаленных краях. А род Федотов так и остался на Камчатке, и, возможно, среди вас есть его потомки. Может даже вот ты. – Данилыч потрепал по волосам черноглазого любителя истории, во все глаза смотревшего на него во время рассказа, и, чуть слышно, про себя, усмехнулся.